как-то вечером я гулял с богиней звуков. я пел ей песни, пытаясь уйти в легкий баритон, и она смотрела на меня с сомнением.
возле въезда в подземный паркинг я услышал эхо.
— эй! — тут же заорал я в этот бетонный колодец.
богиня засмеялась. мартовские льдинки ее смеха в июле казались невозможнее ее присутствия.
она шагнула чуть ближе к дверям паркинга, и эхо шагнуло ей навстречу. она раздельно пропела гамму в сопрано, и эхо заткнулось. мы захохотали и пошли дальше

Серафим Герц
2024, Москва

Чувствую гладкий пол метро сквозь кроссовки. Шоссе энтузиастов, Третьяковская, переход на зеленую.

В кой-то веки новый поезд — тихий, свежий, с проходом сквозь вагоны.
Переключаю подкаст в наушниках и вижу рядом Александра как-то-его-там, физику у меня в школе вел. Стоит улыбается спутнице.

Мигает следующая станция над выходом, в свете утренних ламп спокойно и почти не думается о работе и о жизни. Подкаст как будто даже грубоват для этой минуты.

Подождите. Александр же уже давно умер. От поворота головы вылетает наушник.
Он меня узнает и с сочувствием кивает. За ним женщины из дедушкиной книги “Красавицы мира” и какой-то мужик из старого сна.

Я знаю, куда идет этот поезд. Я знаю даже, почему я на нем.
— И Аристотель тут? — спрашиваю. Я всегда любил свою адаптивность.
Бегу между пассажирами, без интереса видя пестроту их нарядов, слоеную от эпохи в эпоху.
— И Нагарджуна здесь?
Где ж ему быть. Начинаю формулировать вопрос так, чтобы ему стало интересно. И не заканчиваю.
— И Мама?
Она почему-то в начале поезда.
“Проход туда закрыт,” — сообщает динамик.
Я здесь решаю, что закрыто, а что нет. Я иду, дорогая моя.
Поезд ускоряется, и меня сносит назад, к этим чертовым философам. Несколько вечных мгновений я борюсь, результата нет. Я могу остановить планету одной мыслью, я могу в пыль разжевать рай и ад вместе с их богом и дьяволом, но почему-то не могу замедлить поезд.

Я смотрю в окно — там четырехлетний я иду через заброшенный стадион. Вечер. Травы по щиколотку, а мне чуть ли не по пояс. И рядом — она. Ее ноги ступают в траве неслышно, она что-то напевает. Цветут уже плохо видные в воздухе липы — на каждом цветке по полнолунию.

Я делаю невозможное, и поезд наконец останавливается.
“Станция Войковская”.
Я протискиваюсь сквозь двери и иду на работу.

Серафим Герц
2024, Москва

В тишине холла лаково стукнуло, и на пол дробью посыпались какие-то звуки. Только когда они докатились до меня, я узнал мелодию.

— Ты играешь? — кашлянув, спросил я.
Вместо ответа она начала танцевать прямо у фортепиано. Одна нога стояла на педали и мешала ей двигаться, но я этого не замечал. Узкие плечи ее властно нависали над инструментом и впивались пальцами в клавиши, как молнии впиваются в землю. Я электризовался

Серафим Герц
2024, Москва

Его всегда занимало пение птиц. Точнее — то, как они молчат.
Как в утреннем тумане, в хрустящей, как льдинка, тишине марта им удается найти правильную секунду и начать?
Ища отгадку, он смотрел старты олимпийских соревнований, вслушивался в скрипичные концерты Моцарта и вновь и вновь небрежно и точно рисовал брызгающей кистью круг энсо.
Почувствовав, что почти готов, он сделал свой первый вдох.

Серафим Герц
2024, Хельсинки

– Ты здесь? – Сова оглянулся на деревню, скрывшуюся за деревьями, – Есть разговор.

Было слышно, как ветер свистит в волосах и траве и звенит в иголках высоченной сосны.

Сова сел на огромный ствол поваленного дерева и стал подбрасывать камешек, временами осторожно сдувая муравьев, бегающих по штанам.

Он ждал. Встреча с духом всегда проходит без спешки.

Прошло примерно полчаса, прежде чем камень стал падать медленнее.

Сова посмотрел на часы. Секундная стрелка стояла на месте. Началось. По спине пролетел холодок.

– Уверен, что нам есть, о чем говорить? – голос, очень похожий на голос самого Совы, донесся с вершины звенящей сосны.

Сова понял, что за эти полчаса не раз смотрел на духа Падения, но не понимал этого. Дух висел в воздухе чуть ниже ветвей, прозрачный и похожий то на кипящий эллипс, то на состояние падения, но на пустой воздух.

Вдох. Только не показывать страх.

– Уверен.

Камень повис в воздухе, на полпути к ладони.

– Я слушаю.

– Есть вопрос… – начал Сова.

– Ошибаешься, нет никаких вопросов, – перебил дух и вдруг рявкнул, – да убери ты свою руку!

Холодок снова пролетел у Совы под рубашкой, от поясницы до висков. Сова не шелохнулся. Он знал, что камень тянется к его руке изо всех сил, и это единственное, что не дает времени окончательно остановиться. В былые времена шаманы не знали об уловках духов и иногда заживо застывали во времени. Однажды одному удалось выбраться – это был самый седой человек на свете в свои двадцать лет. Его прозвали жуком, выскочившим из окаменелого янтаря, а позже – просто жуком. Жук суетился, все время хотел что-то сделать, плохо спал – словом, вел себя не по-шамански. Он рассказал всем о хитрости духов и больше никогда не камлал.

– Зачем мне убирать руку? – спросил Сова.

Отчетливо вспомнилось, как однажды, июльским днем, он летел в реку с тарзанки.

– У всех есть цель. У камня цель – падать. У меня – падение.

– А у меня?

– Уберешь руку – скажу.

– Договорились. Но ты первый.

– Говорят, что быть – и есть смысл. Мое мнение, смысл человека – быть человеком. Придумывать новое. Если не придумываешь, ты – зверь, – дух снова исчез, и из воздуха донеслось, – теперь убирай руку.

Сова поднял руку, взял камень и взвесил его на ладони. Тяжеленький. Взглянул на часы – секундная стрелка бежала по кругу.

– Интересно, сколько кругов она пробегает? – подумал Сова.

Он встал и зашагал в сторону деревни. Ему казалось, что духи везде, прозрачные и почти видимые, и каждый может сделать его жизнь как невыносимо длинной, так и невыносимо короткой. Дойдя до края поляны, он развернулся к сосне.

– Уговор, – крикнул он, изо всех сил бросив камень вверх, и, не глядя на его полет, пошел прочь.

Серафим Герц
2021, Москва

Вика думала о знаках и вспоминала институтский курс герменевтики.

– Все общение строится на условных обозначениях, – рассуждала она, – и не только общение с другими людьми, но и, например, с природой: с моря мы привозим не соленую воду – о нет, это было бы жалко! — с моря мы привозим камешек, который включает в себя и море, и берег, и чаек, и бог еще знает что. А, например, две линии крест-накрест означают…

– Остановка запрещена, – подсказал инструктор.

Серафим Герц
2021, Москва

Идя по тихой ночной улице, прислушайся: вокруг множество существ, которые о чем-то мечтают. Ты можешь исполнить все эти мечты. Не понадобятся ни деньги, ни время – ты просто захочешь этого, и все сбудется.

Ты почувствуешь радость и силу, а затем ты поймешь, что ты – это не только ты: ты – это весь город, весь земной шар, все пространство и все время.

Потом ты снова почувствуешь свое тело – на этот раз уже зная, что оно не отделено от остального мира – и придет усталость.

Ты поднимешься на свой этаж, разденешься и ляжешь в постель. Сегодня ты снова сделал что-то очень хорошее. Но на счет три ты проснешься и ничего не будешь помнить. Один, два…

Серафим Герц
2021, Москва

– Хороший мах – уже полдела, – учил он меня, загорелого мальчугана, делать сальто в воду.

– Если все выучил – не бойся, сдашь. А если не все – тогда точно сдашь, – говорил он мне в трубку перед экзаменом.

– Да уж… – говорил он и замолкал, наливая мне ночью чая.

– Нет, брат, сегодня не получится, прощай, – в последний раз улыбнулся он мне и умер, оказавшись мной.

Серафим Герц
2021, Москва

Танечка встречалась с Лешкой ровно неделю и очень ждала, когда он ее поцелует. Но Лешка вел себя слишком почтительно – возможно, из-за того, что Танечкин папа был главой администрации.

Вечером Лешка встретил Танечку в центре поселка, возле хлебного магазина, и повел гулять. Они разговаривали о книгах и о космосе – говорил, в основном, Лешка. В темном и вкусном июльском воздухе он не был похож на остальных одиннадцатиклассников.

Когда они свернули на Танечкину улицу – единственную, освещенную фонарями – и пошли чуть медленнее, Лешка, пошарив в кармане, достал что-то и покрутил в руке.

– Что это? – спросила Танечка.

– Круглогубцы, – серьезно ответил Лешка.

– Тебе они, наверное, больше плоскогубцев нравятся, – Танечка улыбнулась и, кокетливо подняв подбородок, посмотрела на самую яркую звезду.

От вида ее длинной голой шеи, а еще больше – от ее слов, Лешка смутился.

– Я знаешь, о чем уже неделю думаю? – спросил он после паузы.

– О чем? – Танечка почувствовала легкость во всем теле – как будто даже сердце замолчало.

– О мотыльках, – Лешка показал на танцующих под фонарем бабочек, не замечая, как блестят карие Танечкины глаза, – Они летят на свет, а прилетают всего лишь сюда.

Танечка посмотрела на мотыльков. Ударяясь о гудящий прозрачный плафон, они падали чуть ли не до земли, но снова, изо всех сил взмахивая крылышками, возвращались и ударялись вновь. Танечке стало жаль их, и она уже в который раз за вечер захотела, чтобы Лешка обнял ее.

– И я придумал выключить фонари, – продолжил Лешка, – чтобы мотыльки полетели к звездам.

Восторг на секунду сковал Танечкино дыхание, и она почему-то вспомнила «Маленького принца».

Лешка подошел к фонарю, открыл створку щитка круглогубцами и выключил свет, а потом сделал то же с остальными фонарями.

Темная улица показалась Танечке таинственной и живой.

– Ты замерзла, пойдем, я тебя провожу, – в темноте голос Лешки прозвучал увереннее обычного.

Взяв Танечку под руку, чтобы она не споткнулась, Лешка довел ее до дома, а потом вдруг притянул за талию к себе и нежно и долго поцеловал.

– Спокойной ночи, – совсем рядом сказал он, развернулся и пошел прочь, сразу исчезнув в темноте.

Чувствуя легкое головокружение, Танечка зашла домой. Благодаря этот вечер и думая о мотыльках, которые летят к звездам, она не знала, что, зайдя за поворот, Лешка от восторга и страха перешел на бег, сжимая в кармане круглогубцы, бьющие по ноге.

Серафим Герц
2021, Москва

Все началось с Василь Макарыча. Как-то давно, лет пятьдесят назад, он вернулся с торфяника, что километрах в пяти от поселка, с огромной кучей денег в руках, еле нес. Как его только не упрашивали рассказать, откуда деньги, он ничего не мог вспомнить. По тем временам его думали за это посадить, но Василь Макарыч был человеком честным, да еще и приходился родственником чуть не половине поселка, включая главу администрации, поэтому его оставили в покое.

Мужики стали ходить на торфяник в попытке разбогатеть или хотя бы подзаработать, но им мешало то, что по выходу из торфяника нельзя было вспомнить, что там происходило. Чем дальше уходили охотники за деньгами, тем опаснее была охота. Когда не вернулись несколько одиночек, а затем целая команда, отправленная на их поиски, желающих ходить на торфяник не осталось.

В народе стали говорить об Автомате, который стоит посреди торфяника и выполняет желания. Слух быстро распространился по району, и в поселок приехали такие бесшабашные и хваткие ребята, что местные даже заволновались за Автомат. Приехавшие отправили разведчика с рацией, но рация вышла из строя. Тогда пошли растянутой цепью – чтобы ближний к Автомату криком мог передать по этой цепи хоть какие-то данные тем, кто стоит снаружи торфяника. Но единственное, что он передал – это отчаянные крики о помощи. Он кричал настолько дико, что друзья сразу собрались и уехали, даже его не помянув.

Чтобы чувствовать себя спокойнее, жители поселка решили, что ничего волшебного в торфянике нет, и только новый кирпичный дом Василь Макарыча был с ними не согласен.

Как и большинство мальчишек, голубоглазый Леха Пронькин все детство мечтал ответить на три вопроса Автомата и разбогатеть. Потом эта мечта ушла в тень, уступив место сначала первой, а потом второй – еще более невыносимой – любви, и постепенно забылась.

Но одним июльским утром по пилораме, где работал уже тридцатилетний Леха, прошел слух о том, что колхозный ветеринар Лев внезапно разбогател. Говорили, что накануне вечером, в кафе-баре «Березка», он угощал всех, включая продавщицу, коньяком.

Пока пильщики обсуждали произошедшее, стало известно, что никаких денег у Льва нет, потому что все непонятно откуда взятые десять тысяч рублей он уже потратил на три бутылки коньяка и закуску, из-за которых и пошел слух.

Настроение в бригаде от этой новости улучшилось. Лехин друг, маленький щербатый пильщик Сашка Шишкин напоследок рассказал, куда бы он потратил миллион долларов, и бригада, смеясь, вернулась к работе.

Леха тоже смеялся, но только для вида. Провожая бревна по столу с циркуляркой, он вспоминал, как учился со Львом в одном классе и давал ему списывать. Леха думал, что если эти десять тысяч Лев выиграл у Автомата – а больше в поселке заработать было негде – то и у Лехи есть шанс. С каждым новым бревном он отчетливее чувствовал, как где-то внутри него обретает очертания давно забытое желание разгадать загадки Автомата – и если в детстве ему просто хотелось разбогатеть, то теперь он точно знал, что будут покупать, куда поедут и как станут выглядеть и он, и его жена, и их дочка Анютка.

Вечером Леха рано лег спать, сказав жене, что утром пойдет на рыбалку – для достоверности пришлось накопать червей. Уснуть удалось не сразу: в голову лезли известные в поселке рассказы об Автомате – и что к нему и подойти-то сложно, а уж загадки вообще нерешаемые, и что из всех, кто туда ходил, разбогател только Василь Макарыч, а остальные канули. Еще не давало покоя то, что Лев почему-то получил только десять тысяч рублей.

Проснувшись ни свет ни заря, Леха погладил спящих жену и дочь по одеялу и выскользнул в сени, где с вечера была приготовлена нужная одежда.

Дорога к торфянику в рассветных красках выглядела оптимистично, и Леха с усилием нажимал на педали велосипеда старыми рыбацкими сапогами с дырками чуть выше колен. Но чем ближе было болото, тем меньше у Лехи оставалось уверенности.

Доехав до места и немного пройдя пешком, он прислонил велосипед к березе рядом с краем торфяника и, немного подумав, оставил и телефон, зафиксировав его на багажнике.

Над болотом занимался кроваво-брусничный восход.

– Макарыч смог, Лев смог, и я смогу, – подумал Леха, ступая на мягкую, как пластилин, почву.

Сначала идти было почти так же удобно, как по обычной земле. Встречались мухоморы и редкие ягоды, пахло, как в бане. Обходя заросли травы, чтобы не разбудить комаров, Леха заметил, что стоит чуть замедлиться или – наоборот – пойти быстрее, как болото начинает облизывать сапоги повыше.

Леха отломил от старой березы ветку на посох, идти стало легче. Скоро он наткнулся на след лося и пошел по нему.

Чем дальше он заходил в болото, тем реже становились деревья, тем меньше было слышно птиц и тем больше – то ли чавканья, то ли всхлипов болота.

Где-то рядом ухнул филин. Леха вздрогнул и, проходя мимо березы, как будто вывороченной ураганом и ощерившей над водянистой почвой корни, впервые почувствовал жалость к безжизненным деревьям. На работе он с такими никогда не сталкивался.

Пришлось остановиться – след лося пропал. Леха покрутился на месте и изумился, увидев на полянке метрах в десяти от себя несколько пачек своей любимой соли – каменной, украинского производства, которую сейчас уже не купишь.

– Что тебе нужно? – вдруг проговорил механический полуголос-полускрежет, спугнув нескольких ворон.

Леха уставился на единственного возможного обладателя голоса, которого прежде не заметил – из болота торчал большой железный ящик с наклейками – в городе в таких можно купить еду, просто вставив деньги.

Автомат – а сомнений, что это был именно Автомат, не было – молчал, подсвечивая пустые гнезда для еды, и выглядел ухоженно, хотя на болоте за ним вряд ли кто-то следил. Но Леху, будь он не так ошарашен, больше заинтересовало бы то, где розетка, в которую включен Автомат.

– Я хочу… – пересохшим языком начал Леха и запнулся, – я хочу денег получить. Чтобы семья была обеспечена.

На несколько секунд наступила тишина, показавшаяся Лехе очень длинной. И прежде, чем Автомат ответил, Леха почувствовал, как один за другим протекли сапоги.

– Ты решил рискнуть ради этого? – спросил Автомат, и в его голосе послышалась насмешка.

Леха задумался. Он всегда обдумывал важные вопросы.

Стало заметно ярче с момента его появления на болоте, но колдовской туман все еще висел над мокрой почвой.

– Да, – наконец подтвердил Леха и вдруг с ужасом заметил, что стоит в болоте уже почти по пояс.

Пока Автомат думал, Леха несколько раз ткнул посохом вокруг, но без толку. Попытался сделать шаг, но без опоры этого не получилось, и Леха провалился еще сильней. Ему вспомнился какой-то старый фильм, где лошадь тонула в болоте, и он, положив посох на воду для большей опоры, решил больше не двигаться.

– Тогда последний вопрос. Какое чувство у людей самое сильное? – сказал Автомат и замигал огоньками.

Напуганный Леха подивился, что первые два вопроса были такими легкими, и даже немного успокоился.

– Любовь, – сказал он, уже почти по плечи стоя в болоте.

– Нет, – быстрее обычного ответил Автомат, – еще две попытки.

Леха оперся на посох и немного подтянулся на нем, положив тело горизонтальнее, но сразу понял, что это плохая идея, потому что голова стала ближе к зеленой поверхности. По той же причине он не стал пробовать плыть.

Вода была такой холодной, что Леха уже не мог определить, есть ли на нем сапоги, или их уже утянуло глубже.

– Вера! – выкрикнул Леха первое, что пришло в голову, и почувствовал липкую влагу уже у себя на шее.

Он рванулся, судорожно пытаясь определить, какое дерево ближе.

– Нет! – азартно ответил Автомат, – Еще попытка!

Только тут Леха понял, что не выберется. Все сразу показалось ему каким-то не очень важным, и впервые в жизни он почувствовал себя не отделенным от остального мира.

– Надежда, – тихо и ласково сказал он, но рот его уже был в воде, и слово не прозвучало.

– Что? Не слышу, – проговорил Автомат.

– Надежда, – повторил Леха и утонул.

– Все еще не слышно, – по-деловому заметил Автомат, – Хотя, это и не важно: пора поесть.

Звук приема купюры заурчал на все болото, а следом за ним послышались повороты архимедова винта, выдающего в таких автоматах еду – и на сухой полянке, рядом с пачками соли, появилась внушительная сумма денег, придавив частые травинки и подорожник.

Серафим Герц
2021, Москва

Деревня готовилась просыпаться. Молчали пилорама и молочный завод, бабы еще не плелись за водой, но петухи на своих насестах уже приоткрывали клеенчатые веки и лениво хлопали крыльями.

Витя сидел на лодке уже час. В тишине пение птиц и позвякивание перетяга от набегающей волны казались продолжением сна.

В это время клюет плохо, вопреки расхожему мнению. Можно иногда поймать подлещика или редкую стерлядку, да если повезет, увидеть сома, плывущего по течению у самой поверхности после ночной охоты – только его руками не возьмешь. Вся остальная рыба дремлет. Все это знают и не ходят ловить, разве что на сеть, поэтому на реке, кроме Вити, никого не было.

Витя считал себя человеком самым обычным, потому что у него все, как у всех. Единственное отличие, кроме утренних рыбалок, – кисти рук. Они у Вити широкие, с могучими умелыми пальцами – такие называют руками шофера. Мало у кого такие руки.

Витя опустил пальцы в серовато-зеленоватую воду и стал смотреть, как над самой водой, как облака по небу, папиросными струйками летит туман. В воде было тепло, а рыб он уже давно не боялся, поэтому просидел так – нависнув над краем лодки – довольно долго.

Он давно приметил, что туман всегда движется в ту же сторону, что и течение. Хотелось с кем-то это обсудить, но на всей реке он был один.

Когда холод достиг максимума, небо на востоке начало плавиться, и птицы запели сильнее. За считанные минуты воздух наполнился замерзшими за ночь запахами и каким-то гудением, которое не было слышно, но которое всегда чувствовалось днем и никогда – поздней ночью. Витин друг Колька как-то сказал, что это гудят мысли людей. Чтобы ненароком не услышать чужую мысль, Витя наклонил голову и представил, что река – это огромный водопад, и что он не в деревне Сумерки, а где-нибудь в Америке. Солнце от этого засветило еще ярче, и уже через несколько минут стало совсем не холодно.

Густо рассыпанная по обоим берегам трава, казавшаяся в темноте свинцовой, на свету зазеленела. Чайки начали гонять над водой, высматривая сонную рыбешку, и стало очевидно, что это именно чайки, а не вороны – ночью их почти не отличить.

Туман растворился в свете, и было заметно, как вместе с рекой за поворот – туда, где на карьере добывают песок, – течет время.

Скоро на работу. Витя снял ботинки и поставил их на корму чуть подсохнуть. Запахло травами, землей и росой.

– Э-эх, э-эх, – полупростонал-полупрокряхтел Витя, в последний раз поежившись, и улыбнулся, глядя на Солнце.

Начинался июльский день.

Серафим Герц
2021, Москва

Одним тропическим вечером я решил поплавать в океане.
Рядом с экватором темнеет очень быстро, как в подъездах в девяностые. Белый песок становится похож на крупную соль, летучие лисы – на грачей. И к островам приплывают хищники, поэтому купаться опасно.
– Пф, я сам хищник, – сказал я и пошел к океану.
Снаряжение у меня было простое: маска и трубка. В первый день на островах я увидел в воде здоровенного ската и стал носить нож, но мне это быстро надоело.
Я подумал, что скат похож на лист старого шифера, который сбросили с крыши. Эта мысль чем-то кольнула меня, и я понял, что воспринимаю все происходящее, как какую-то сомнительную игру в ассоциации.
– Черт подери, – подумал я, – я же на Мальдивах!
Под ногами прошел рак-отшельник в белой, как Млечный Путь, раковине по песку такого же цвета. На песке остался след маленьких лапок. Я поднял голову и в двадцати метрах от себя увидел краешек острова, а за ним – океан. Береговая линия его спокойна, в песке вымыты маленькие лагунки размером с футбольный мяч. Они полностью копируют месяц, висящий в небе – в тех широтах он лежит на боку и напоминает улыбку.
Мне представилось, что вода с песком играют в шахматы – настолько спокойно и неуклонно они по очереди отвоевывали друг у друга береговую линию. Я решил запомнить эту метафору, но едва дойдя до воды, забыл ее.
Мне по щиколотку. Я быстро искупаюсь напоследок, а завтра утром, перед отъездом, может, успею еще раз. Небо на горизонте начинает светиться красным. Соседние острова уже зажгли огни.
Мне по колено, и стопами я чувствую рельеф дна. Иду аккуратно, чтобы не наступить на коралл или ската. Мочу и надеваю маску. Отталкиваюсь ногами и падаю в теплый Индийский океан. Он великолепен, но мне этого мало, и я плыву вперед, за край кораллового рифа – туда, где бездна индиго будет покорно лежать подо мной. Там стаями гуляют разноцветные рыбки, и нырнув, можно заплыть в середину их стаи и плыть с ними вместе в необъятной синеве. Это самое потрясающее из всех ощущений, испытанных мной.
И я ныряю. И выныриваю, глотая беспечный воздух южных островов. И снова ныряю. Так проходит минут двадцать, и уже начинает по-настоящему темнеть.
Я плаваю на поверхности, дышу и собираюсь нырнуть в последний раз. Опускаю голову и ищу подходящую стайку.
И тут время вдруг замедляется, и я вижу огромную рыбу, которая летит на меня из глубины. Между нами метров пятнадцать или двадцать.
Я чувствую ее скорость и то, что сейчас она сделает рывок ко мне. Ее голова примерно полметра в диаметре.
Согласно физиологии, после того как человек воспринял изменение среды и до того, как он отреагировал на это изменение, есть небольшой промежуток – время отклика. Мне кажется, бывают ситуации, в которых это время равно нулю, если вообще не уходит в минус. И я рву к берегу. Так могут только отчаявшиеся смелые. Я есть Скорость.
Синева улетает из-под меня, сменяясь коралловым рифом.
Передо мной метрах в десяти рядом с темно-серым камнем сидит осьминог цвета песка. Он отпрыгивает в сторону и меняет цвет, становясь точь-в-точь как камень.
Я уже над рифом, где рыба не может меня достать. Я думаю, что можно остановиться, но только сбавляю темп – и плыву на пределе своей скорости. Песок, камни, ракушки, раки-отшельники, кораллы мелькают передо мной все медленнее и ближе – и вот я уже выхожу на берег и снимаю маску. Я поворачиваюсь к океану – он спокоен. Я почему-то тоже спокоен. Сажусь, оставив ноги в воде, и смотрю на месяц – он прыгает перед глазами. Рядом с ним – первая звезда.
Я ложусь на спину и чувствую, как белый песок налипает мне на волосы. Я лежу и не знаю, что за два моих вздоха океан и остров делают по одному ходу.

Серафим Герц
2020, Москва

Захожу я вчера в лифт, а там уже стоят тетка с внуком и загораживают проход. Точнее, тетка загораживает, а внук так, на орбите где-то маячит.
Протиснулся в уголок. Стою и думаю, что почему-то очень много таких теток вижу везде, и вот что удивительно: они когда-то были девушками в платьях, а потом — раз — и стали тетками, которых попробуй обойди.
Это, конечно, не мое собачье дело, но очень интересно, что за трагедии с ними случились? Мне слышатся голоса: «Гормоны!», «Может, она нездорова!» и даже «Как ты смеешь, она мать троих детей!», но я ведь не со зла так подумал, поэтому голоса стихают.
Тут я понимаю, что все это время разглядывал тетку, и она давно это заметила и смотрит с вызовом.
— Простите, когда вы в последний раз танцевали танго? — зачем-то говорю я.
Она моргает, и я вдруг понимаю, что в мире ничего не существует, кроме ее глаз, в которых теплая крымская ночь времен, когда полуостров еще был общим, шумная набережная и звезды размером с черешню или, по крайней мере, с крыжовник. А на набережной кафе с вынесенными столами и стульями, музыка, заглушающая рев моря, которое тоже хочет пройтись по плитке с кем-то под ручку, и мы.
Мы танцуем что-то немыслимо медленное и отчаянное, совершенно не зная верных движений, но так доверяя друг другу, что все равно. Когда мы возвращаемся к столику, она запрокидывает голову и смеется, и кажется, что единственное важное — это ночь, которая никогда не закончится и никогда больше не повторится.
Но ночь заканчивается. Мы сидим на берегу, и я замечаю, что девушка все меньше и меньше похожа на себя. Она ежится, пытаясь спрятаться в клочки уходящей темноты. В утреннем свете на ее лице проступают дни и годы без танго, и последние кусочки черного неба растворяются в ее зрачках.
— Бабушка, идем, — внук потянул ее за руку в открытую дверь лифта.
Она расправила плечи и шагнула за ним.

Серафим Герц
2020, Москва

Я плохо помню, как жил в подвале. Ничего особо интересного, кроме тараканов, там не было. Я научился выходить на улицу с закрытыми глазами – просто шел по полосам запаха, пролезал в длинное узкое оконце – и оказывался под звездами. Говорят, люди их почти не видят: для них звезды – это маленькие тусклые пылинки на небе. А жителям больших городов не видно даже и пылинок.

Я сидел и думал, что хочу какой-то другой жизни, когда Он подхватил меня и понес на юго-восток. Мы сделали восемнадцать поворотов и прошли девять этажей. Я не сопротивлялся.

Дома нас встретила Она. Она очень обрадовалась и почему-то чуть не утопила меня. Спасло чудо: в кране кончилась вода. С тех пор в ванную я не заходил.

В спальню меня не пускали, а в кухне подоконник был заставлен цветами. Я не стал ломать им жизнь и прыгал на стол, чтобы посмотреть в окно. Ей это не нравилось, и днем я находил себе другие занятия.

Ночей двадцать прошли достаточно спокойно, но потом в гости пришла какая-то женщина. Женщина накричала на меня и ушла очень сердитая. Они весь вечер говорили об этом, и Она плакала. Через несколько дней Он принес бумаги и долго их заполнял. Мне запомнилась фраза “нужное подчеркнуть” – это значит, что можно выбрать только что-то одно. Я тянул Его за ручку, чтобы подчеркнуть что-то еще на листе, но не получилось, и меня прогнали со стола. Я расстроился и случайно сбросил вазу с подоконника.

То ли из-за вазы, то ли по другой причине в тот вечер Они оба плакали. Похоже, кто-то могущественный услышал Их, и через несколько дней мы переехали в квартиру с большими пустыми подоконниками.

Звуки в новой квартире были непривычные, пол – скользкий, но у меня появился балкон, где я в первый же день выследил и чуть не поймал голубя. За балконом был парк, а над парком – моя любимая часть неба, с ковшом. Он похож на тот, которым мне насыпают еду, но люблю я его не за это: он вечен, как и все звезды – был до моего рождения и будет после моей смерти.

Иногда мне кажется, что я живу уже не в первый раз, и звезды ждут меня между моими жизнями, поэтому они выглядят такими знакомыми с самого детства. У людей есть поверье, которое подтверждает мою догадку.

Много жизней – это большая ответственность. Как их потратить? Драться с собаками и прыгать с высоты – варианты самые достойные, но какие-то мелкие. Мне же всегда казалось, что я способен на что-то большее, даже на что-то великое. А самое великое, что есть в жизни – это звездное небо. Оно было до нас и будет после нас. И иногда мне кажется, что ему нас тоже очень не хватает – особенно тех, кто живет в больших городах.

Поэтому я решил оставить себе только одну жизнь, а остальные поменять на то, чтобы на небо вернули созвездие Кошки и сделали его как можно светлее. Это очень поддержит всех, кто смотрит в ночное небо и хочет другой жизни.

Я знаю, что все получится, если у вас есть ручка. Поэтому – прошу вас – подчеркните, пожалуйста, нужное.

[Да, вернуть созвездие Кошки / Нет, не вернуть созвездие Кошки]

Серафим Герц
2020, Москва

Пятнадцать лет назад я жил в поселке Сумерки. Летом все ходили на дискотеку – танцпол, обнесенный железной сеткой. Вход стоил 10 рублей. За лето можно было потратить рублей 600, но у нас с Саньком таких денег не было, поэтому мы просто перелазили через забор.

Мы рисковали попасться мужику, который стоял внутри и выгонял перелезавших, и измазаться в солидоле, покрывавшем верхи ограды. Но страшнее всего было упасть с забора на глазах у всех.

Мы заканчивали школу. Санек собирался остаться и ждать армии, а меня дядька обещал забрать к себе в город, если поступлю в техникум.

Дискотека в тот вечер была отличная. Мы перелезли, когда еще было светло: охранник ловил с одной стороны площадки, а мы маханули с другой. Народу на праздник города наехало уйма, и мы встали в толпу – поди разбери, с билетом мы или нет.

– Слыхал, владыко приедет? – спросил я у Санька, чтобы сменить тему.

– Это кто? – спросил Санек и воткнул пустую бутылку от пива в решетку забора.

Я и сам толком не знал и сказал, что это какой-то главный поп.

Санек плюнул сквозь зубы. Я давно заметил, что чем кривее зубы, тем больше в этом деле возможностей.

– Они дискотеки хотят запретить – мол, им музыка молиться мешает, – сказал Санек.

Он взял мою двушку и отхлебнул. Я достал сухарики.

– Вот ты мне скажи, молитвы что, важнее культурного досуга молодежи? – голос Санька перекрикивал колонки.

Ответа у меня не было, потому что, как мой отец говорит, молодежь делом должна заниматься, а не на танцульки бегать. Но и в том, что молитвы нужны, я тоже не был уверен.

Санек придвинулся ко мне, не обращая внимания на девчонок, которые могли это увидеть. А деревенские вообще бы прозвали за такое голубыми.

– Пошли со мной, набьем им на келью упаковок от яиц, – сказал он мне в самое ухо.

Я его не понял.

– Ну, как рокеры делают, чтобы звук не проходил, – пояснил он.

Я начал думать. Во-первых, я не знал, как устроена келья – можно ли к ней прибить что-нибудь? А во-вторых, где мы возьмем столько упаковок?

Но Санек все просчитал. Он живет рядом с молочным заводом, а там этих упаковок целая куча.

Объявили медленный танец. Мы хмуро дали круг по танцплощадке и вернулись на место. Танцующих пар было маловато, а симпотных девчонок – того меньше. Танец закончился, и заиграла обычная музыка. Близился конец дискотеки, было много пьяных, а небо было черное-черное, и клены, окружавшие танцплощадку, в свете от фонарей и светомузыки навевали мысли об осени. Хотелось остановить время.

– А сторож? – спросил я, – да и монахи проснутся от стука.

– Ты что, дурак? Они не спят ночью, а молятся, – Санек вдруг ощерился и добавил, – под музыку.

Мы немного потанцевали.

– Тебе хорошо, ты в городе будешь. А я тут с тоски засохну без дискотек, – сказал Санек, когда песня закончилась.

– Тебе же только армию дождаться, – начал я.

– Вот именно – армию.

На какое-то мгновение мне показалось, что он протрезвел.

Оставшиеся несколько минут он танцевал. Я попробовал подкатить к двум девчонкам, но они были какие-то стремные.

Когда дискотека кончилась, план у Санька уже был готов. Надо купить поллитру сторожу и подождать, пока он уснет. А пока будем ждать, сходим за лотками от яиц и за гвоздями.

Я сомневался. Стук молотков всех соседей всполошит, собаки разлаются.

– Слушай, а может просто попросим их не отменять дискотеки до твоего призыва? – предложил я.

Санек посмотрел на меня. Глаза у него были пьяные и отчаянные.

– Тогда литр нужен, – сказал он, – у меня отец всегда так делает. Ну, и ему приносят, само собой.

Водку продавали в центре поселка, рядом с дискотекой. Еще не было полуночи, поэтому стояла большая очередь.

40 рублей за литр водки. Столько стоило тогда расколоть кубометр дров. Обидно было, что мы с этого литра не получим даже по стопке. Но я хотел помочь Саньку, а то потом будет в армии сидеть, а вспомнить нечего.

Меня удивляло, что он так спокойно идет в армию. Эта его уверенность всегда мне нравилась. Мы поэтому и сдружились. Потому что я не люблю трусов: с ними не знаешь, чего ждать. А с Саньком мы столько раз дрались против деревенских, что я точно знаю, чего он стоит. Эти 40 рублей – фигня по сравнению с тем, чего он стоит.

– Говорить буду я, – сказал Санек, когда мы подходили к воротам монастыря.

Во дворе было пусто. Мы постучали по железной двери, чтобы сторож услыхал.

Он появился сразу. В белой одежде, как у монаха.

– Здрасти. У нас тут один вопрос есть, – Санек сделал паузу, – нам бы с вашим главным поговорить.

– Я слушаю, – сказал монах.

Мы удивились, что главный у них сторожем ходит. Но у монахов все как-то не так, как у других.

– Спасибо вам. Что монастырь охраняете и вообще. И в честь дня города вот вам маленький подарок, – Санек достал литруху.

Я заметил на бутылке солидоловые следы от пальцев. Они блестели на свету и портили подарок.

– Это же поселок, а не город, – сказал монах и добродушно улыбнулся, но водку не взял.

– Мы от чистого сердца, – Санек держал бутылку на вытянутой руке, как флаг.

Монах снова улыбнулся. Повисла тишина. Было слышно, как что-то стучит на заводе, и как орут возле магазина.

Тут меня осенило. Он, поди, не пьет, раз монах. Я захотел пойти домой и готовиться к поступлению, чтобы моя жизнь не стала такой.

Монах плавным движением взял из рук Санька водку и пристально посмотрел на нас, как будто сомневаясь, скажем мы кому-то или нет.

– Что вы хотите взамен? – спросил он.

Мы с Саньком переглянулись.

– Мы хотим, чтобы дискотеки не запрещали. А то общаться негде будет. Завтра владыко приедет, вы его попросите за нас, пожалуйста, – сказал Санек.

– Хорошо, сын мой, – сказал монах, развернулся и пошел к монастырю.

Мы с Саньком залезли во двор спортшколы и просидели там час или меньше. Разговор не шел. Я думал, что монах нас обманет, и что Санек расстроится, если я так скажу. Мы дошли до 12 в американку на турнике и пошли по домам.

Дискотеку закрыли через два дня, а через неделю закрыли завод. Моя тетя говорила, что это из-за его шума по ночам, но официально сказали, что он убыточный.

На следующий день мы познакомились с девчонками из соседней деревни, и Санек с одной из них начал встречаться. Вторая мне не понравилась.

Я уехал к дядьке в город и еле поступил в техникум – прошел по баллам впритык.

С тех пор я на слово верю только проверенным людям, а в бога не верю вообще.

Серафим Герц (мастерская Александра Гоноровского)
2020, Москва

За окном было солнечно.

Андрей потянулся и зевнул. Потом еще раз потянулся, уже вставая.

Он попробовал проверить, насколько холодно на улице, приоткрыв на секунду окно. Ветер наполнил, сколько успел, комнату холодом.

– Ничего, живее будем, – сказал Андрей.

Лифт ехал вниз и покачивался, потому что Андрей разминал колени. Он представлялся Андрею в образе часов с гирьками. В одной из этих гирек Андрей спускался на пробежку, а в другой, поднимающейся, ехал какой-нибудь сосед с собакой.

Закон равновесия работает даже тут.

Равновесие – значит ровный вес, – подумал Андрей, выходя из лифта, – Интересно, поэтому лифт такой сильный, что весь день занимается гирями?

Дверь подъезда хлопнула за спиной. Андрей побежал, задевая бедрами друг друга.

В парке было людно и казалось, что никому, кроме Андрея, не холодно. А все бегуны, наверное, профессиональные спортсмены – ни жиринки, дышат носом, бегут через носок.

Через минуту стало теплее от бега, и только голова мерзла от ветра. Андрей бежал и думал о менингите и о том, что он все-таки не случается от холода. Сказки, чтобы детей заставить носить шапку.

Вокруг прудиков ходили взрослые разных возрастов с примерно одинаковыми по возрасту и одежде детьми, некоторые кормили голубей. Те были вообще одинаковые.

– Равновесие, равновесие, – подумал Андрей, – размер М.

Полгода назад он отказался поехать на год в Америку, потому что думал, что там все толстые, и он поправится еще сильнее. А друг уехал и стал присылать фотографии бегунов из Калифорнии – загорелых, улыбчивых, подтянутых. Были, конечно, и полноватые, но их лица выглядели сосредоточенными, а взгляды – волевыми. Так Андрей начал бегать.

Утки приводнялись на холодные ноябрьские пруды, как на ртуть. Те же добрые взрослые с детьми кормили и уток. В ход шел, в основном, белый хлеб. Продавцы одного из местных магазинчиков были проинструктированы, что если хлеб покупают для уток, то давать старый. Утки были рады и такому, пока не переедали.

Андрей бежал мимо спортивной площадки и поглядывал на атлетов, неспешно болтающих друг с другом и изредка подходящих к турнику. Их средние показатели казались ему чем-то из другой жизни, которая предстоит.

По дорожке между прудов семенила старушка с палками для ходьбы в руках. Андрей подумал, что человек зачем-то стал ходить на двух ногах, но подставляет палки, чтобы было удобнее. Не логичнее ли перестать выпендриваться перед животными и ходить на четырех? Хотя животным, кажется, это вообще все равно – живут себе спокойно, в естественном равновесии.

Андрей зашел на последний круг. Теперь ему хотелось бежать и бежать. Так было всегда, когда он был уже в парке. Но дома… дома он делал серьезное усилие, чтобы выйти на улицу, где ветер и холод.

– Холод сменяется теплом, а ветер? – спросил себя Андрей, – Ветер, наверное, безветрием. Но откуда он берется? Это же, кажется, разность давления воздуха делает ветер. Он, получается, тоже ищет равновесия.

Он подбежал к подъезду, открыл дверь и оглянулся.

– До завтра, – сказал Андрей ветру.

Ветер на прощание обдал лицо Андрея холодом и пылью и, обессиленный, утих до следующей их тренировки.

Серафим Герц
2020, Москва