Чувствую гладкий пол метро сквозь кроссовки. Шоссе энтузиастов, Третьяковская, переход на зеленую.
В кой-то веки новый поезд — тихий, свежий, с проходом сквозь вагоны.
Переключаю подкаст в наушниках и вижу рядом Александра как-то-его-там, физику у меня в школе вел. Стоит улыбается спутнице.
Мигает следующая станция над выходом, в свете утренних ламп спокойно и почти не думается о работе и о жизни. Подкаст как будто даже грубоват для этой минуты.
Подождите. Александр же уже давно умер. От поворота головы вылетает наушник.
Он меня узнает и с сочувствием кивает. За ним женщины из дедушкиной книги “Красавицы мира” и какой-то мужик из старого сна.
Я знаю, куда идет этот поезд. Я знаю даже, почему я на нем.
— И Аристотель тут? — спрашиваю. Я всегда любил свою адаптивность.
Бегу между пассажирами, без интереса видя пестроту их нарядов, слоеную от эпохи в эпоху.
— И Нагарджуна здесь?
Где ж ему быть. Начинаю формулировать вопрос так, чтобы ему стало интересно. И не заканчиваю.
— И Мама?
Она почему-то в начале поезда.
“Проход туда закрыт,” — сообщает динамик.
Я здесь решаю, что закрыто, а что нет. Я иду, дорогая моя.
Поезд ускоряется, и меня сносит назад, к этим чертовым философам. Несколько вечных мгновений я борюсь, результата нет. Я могу остановить планету одной мыслью, я могу в пыль разжевать рай и ад вместе с их богом и дьяволом, но почему-то не могу замедлить поезд.
Я смотрю в окно — там четырехлетний я иду через заброшенный стадион. Вечер. Травы по щиколотку, а мне чуть ли не по пояс. И рядом — она. Ее ноги ступают в траве неслышно, она что-то напевает. Цветут уже плохо видные в воздухе липы — на каждом цветке по полнолунию.
Я делаю невозможное, и поезд наконец останавливается.
“Станция Войковская”.
Я протискиваюсь сквозь двери и иду на работу.
Серафим Герц
2024, Москва