Захожу я вчера в лифт, а там уже стоят тетка с внуком и загораживают проход. Точнее, тетка загораживает, а внук так, на орбите где-то маячит.
Протиснулся в уголок. Стою и думаю, что почему-то очень много таких теток вижу везде, и вот что удивительно: они когда-то были девушками в платьях, а потом — раз — и стали тетками, которых попробуй обойди.
Это, конечно, не мое собачье дело, но очень интересно, что за трагедии с ними случились? Мне слышатся голоса: «Гормоны!», «Может, она нездорова!» и даже «Как ты смеешь, она мать троих детей!», но я ведь не со зла так подумал, поэтому голоса стихают.
Тут я понимаю, что все это время разглядывал тетку, и она давно это заметила и смотрит с вызовом.
— Простите, когда вы в последний раз танцевали танго? — зачем-то говорю я.
Она моргает, и я вдруг понимаю, что в мире ничего не существует, кроме ее глаз, в которых теплая крымская ночь времен, когда полуостров еще был общим, шумная набережная и звезды размером с черешню или, по крайней мере, с крыжовник. А на набережной кафе с вынесенными столами и стульями, музыка, заглушающая рев моря, которое тоже хочет пройтись по плитке с кем-то под ручку, и мы.
Мы танцуем что-то немыслимо медленное и отчаянное, совершенно не зная верных движений, но так доверяя друг другу, что все равно. Когда мы возвращаемся к столику, она запрокидывает голову и смеется, и кажется, что единственное важное — это ночь, которая никогда не закончится и никогда больше не повторится.
Но ночь заканчивается. Мы сидим на берегу, и я замечаю, что девушка все меньше и меньше похожа на себя. Она ежится, пытаясь спрятаться в клочки уходящей темноты. В утреннем свете на ее лице проступают дни и годы без танго, и последние кусочки черного неба растворяются в ее зрачках.
— Бабушка, идем, — внук потянул ее за руку в открытую дверь лифта.
Она расправила плечи и шагнула за ним.
Серафим Герц
2020, Москва